?

Log in

No account? Create an account
се азъ

recall у Трифонова

Ответ Лизе Тарнаруцкой на статью про «Старика» (http://lisa.ga/?p=85), или о трифоновской разновидности recall


Лиза, спасибо тебе вообще большое, что ты подняла эту тему, потому что ну никто не хочет говорить о Трифонове. Ну то есть с моей подачи иногда получается, но в целом да, редко кто на эту тему что-то говорит. Я прямо счастлива «Старика» пообсуждать, и так жалко, что ты далеко и нельзя поговорить в музее за чаем :(
Но я же не могу согласиться, что Трифонов за забвение, сама понимаешь :(
Даже в той цитате, которую ты приводишь, о том, память – это благо или мука, ведь есть двойное дно. Ты прекращаешь цитировать, но ведь там в тексте сразу же, в том же предложении: «…или лучше сказать, самоказнь, но через какое-то время, может, года через четыре или лет через пять, я почувствовал, что в страданиях памяти есть отрада, Галя оставалась со мной, ее неисчезновение продолжало приносить боль, но я радовался этой боли. Тогда подумал, память – это оплата за самое дорогое, что отнимают у человека, память – это оплата за смерть. Тут и есть наше бедное бессмертие». Но это же Трифонов, я останавливаю цитирование, но мысль не закончена, нет: дальше про Асю, которая «еще дышит спустя пятьдесят лет» где-то в катакомбах его памяти, и это конец главы. А следующая глава начинается словами «она еще дышит», и это снова об Асе, но это пятидесятилетней таки давности случай, воспоминание, к которому Летунов будет возвращаться весь роман и на разные лады перепевать и корежить этот сюжет.
Ну не знает Летунов, что такое память, разве можно ему верить на слово? Хоть и говорит. А вот автор знает, но прямо не скажет. Это для меня сейчас одна из самых насущных и пугающих задач, кстати, разобраться, в чем таки отличие памяти у Трифонова и Набокова. Я не буду заявлять сейчас окончательно, я не готова. Но гипотетически скажу, что Набоков, хотя ему и свойственны все эти штуки с «марионеточностью» персонажей, все-таки в большей степени наделяет героя собственно набоковской памятью и собственным к ней отношением. Вот в «Даре» или в «Машеньке», скажем, герой строит целый мир (или миф о прошлом), и это центр его жизни, и он через раскрутку этой памяти приходит к себе, но для него нет такой уж проблемы: не хочу вспоминать, не могу вспоминать, не буду. (Годунов-Чердынцев все не может написать об отце, а потом отдается потоку воспоминаний, и вот он как живой. Да еще и во сне снится. А у Трифонова что за сны? Путаные, сбивчивые, прямо-таки по Фрейду, не поймешь, где там Ася, а где Галя). Если взять Гумберта, там этого больше, кстати говоря! Но все равно, и Гумберт хочет вспоминать и свою память о Лолите любит, пусть в начале записок он совсем не то о ней понимает, что к концу. Но вот у Трифонова память – это не вполне память героя. Вот в «Исчезновении» был целый мир 1937 года, а потом шарах! – и ничего нет, не осталось. Главному герою 16 лет, он мало что сечет и вообще вспоминать боится о прошлом. Но в тексте перед нами этот исчезнувший мир во всей красе, и с кучей разных сознаний – пожалуйста! Вот так же и в «Старике», есть прошлое, которое было, и ни у кого, кроме как у автора, к нему доступа нет. Но Летунов ИНОГДА прорывается, и тогда мы видим первое лицо. А в другие моменты у него не получается прорваться, тогда читатель ловит его на искажениях фактов (как убийство Шигонцева дважды описывается по-разному, и вообще много дублирующихся эпизодов). Или вот взять Изварина, как он не хочет детство вспоминать, а оно перед ним распахивается, как и перед Летуновым, а потом внезапно захлопывается. Не вспоминает ничего только Кандауров, во-первых, не слишком приятная личность, во-вторых, обреченный на скорую смерть, как вскоре выяснится, это, я считаю, издевка такая, пародия на другие две линии. Мне так кажется, что отношение Трифонова к памяти противоположно отношению его героев: они не могут ее освоить до такой степени, чтобы получить это «воскресение личности», но в той или иной степени это все же возможно, в качестве интенции, и те, кто пытается, по-трифоновски считается молодец. И речь не о памяти о событиях, мемориалах, а о личной памяти, поэтому и нет соплей, что дети Летунова не интересуются гражданской войной – своя у них память, как у Изварина. Я думаю, что ты в точку попала с «навязанной» памятью и с тем, что она мертвая и ненужная, там, конечно, это есть в романе, но это, собственно, совсем не тот «жар», который Трифонов включает в память.
Я не думаю, что здесь сильно «вариативный сюжет», и вообще постмодернизм. На мой вкус, все однозначно, но сказано очень аккуратно, не в лоб. Здесь столкновение коллективной памяти, в духе именно что memory studies, часто навязанной, с неоформленной и зыбкой индивидуальной памятью. Чувственной, неформализуемой. Летунов пишет чего-то и утверждает, что его интересует, куда там Мигулин двигался в августе девятнадцатого, а ведь это подставной интерес (в рамках коллективной памяти), не для этого он в прошлом копается. Ася ну совершенно не для этого ему нужна, он к ней возвращается, как в свое детство, не буду приводить эту длиную-длинную цитату как его дорога к ней смыкается с воспоминанием о возвращении в Сиверскую. Как в прошлое. И сама Ася так чудесно отвечает на этот его «главный вопрос»: «Отвечу тебе – никого я так не любила в своей долгой, утомительной жизни». Это она про что? Как у Чехова два монолога звучат, или она ему, Летунову, отвечает на его главный вопрос, только не тот, что задан, а по-настоящему главный: а его-то, Летунова, любила она?
В завершение двину железное, на мой взгляд, соображение. Вот есть человек, который написал «Нетерпение», копаясь в биографиях Желябова Перовской, Клеточникова и др., чтобы разобраться в себе же получше; «Исчезновение», в котором все должно было распасться, забыться, но таки уцелело где-то в высшей реальности, во всяком случае, в структуре романа; «Время и место», где черным по белому: в начале главы сказано: «Надо ли вспоминать о солнечном, шумном, воняющем веселой паровозной гарью перроне, где мальчик Саша <…> Мальчик Саша вырос, состарился и умер. Поэтому – ничего никому не надо», а в конце этой же главы программное и зацитированное уже просто до неприличия: «Надо ли вспоминать? Ведь вспоминать и жить – это цельно, слитно, неуничтожаемо одно без другого и составляет вместе некий глагол, которому названия нет». Ну и не странно ли было бы, если бы этот вот самый человек взял бы да и сказал: давайте бороться с травмой тем, что просто отойдем от нее и оставим в прошлом? Да не может быть, мне кажется. Мне кажется, просто у него более сложное восприятие памяти, чем у Набокова, он поменьше верит в человеческую способность придти к себе окончательно, и путь более тернистый, но в целом совершенно тот же самый.

Comments

еще вдогонку самой же себе,потом пригодится: а) у Набокова в "Аде" память совсем другая, чем в "Даре" может и ближе к трифоновской, даже. б) а с другой стороны, Набоков вряд ли верит в одну истину (см. "Пнин" и т.д.), а Трифонов-то вот похоже верит, там недаром появляется в конце этот аспирант, который собрался "во всем разобраться" (или тоже шутка такая?)

Edited at 2015-11-14 19:11 (UTC)